Эзотерический журнал "Мысль"

Наука Философия Эзотерика Искусство

Анна НЕМЕРОВСКАЯ Палата №6

Автор Анна Немеровская Опубликовано: Июль - 6 - 2016

6

Анна Немеровская

Палата  №6

Отрывок из книги: «И даровал Всевышний Человекy свободy воли»

(Федя — бывший беспризорник — был усыновлен доктором Николаем Петровичем.В свободное от учебы время он помогал в больнице.)

В самом конце длинного коридора на третьем, последнем этаже больницы была одна запертая комната, на которой висела табличка:  «Палата  №6».  Это была палата для душевнобольных.  В городе не было больницы для них, городские власти отмахивались  —  мол, нет лишних денег кормить психов задаром.  Тихие помешанные жили по своим домам и были все на учете у доктора Николая Петровича.  Родные приводили их раз в месяц, якобы для лечения печени. Доктор сначала говорил с родными, потом осматривал больного  –  щупал живот, заглядывал в горло, а тем временем беседовал с пациентом, задавал разные вопросы, исподволь стараясь прояснить его нынешнее психическое состояние.  Просил родных относиться к этим больным поделикатнее, не кричать на них, не раздражаться.  Ведь испокон веку на Руси относились к убогим и дурачкам с состраданием.  Назначал какое-нибудь легкое успокоительное средство и прощался очень уважительно, за ручку, просил прийти через месяц.  Больные от такого доброго отношения доктора стремились в следующий раз произвести на него благоприятное  впечатление и охотно шли к нему на прием.  А в палате №6 лежали два человека, которых Николай Петрович не мог отпустить в большой мир.

Один из них, Никифор,  имел жену и сына, где-то до этого работал, умеренно выпивал два раза в месяц — в аванс и получку — святое дело.  Ничто не предвещало беды.  Но как-то раз Никифор пришел с работы необычно рано, лег, отвернувшись к стене, потом вдруг вскочил, схватил топор и начал молча крушить все: стол, стулья, шкаф и уже принялся за стены.  Жена с сыном убежали, как только увидели в руках Никифора топор.  Позвали соседей, милиционера, связали, увезли.  Одним словом, он оказался в палате №6 у Николая Петровича.

Второй, Степан, был из приличной учительской семьи.  Он был племянником  бывшего учителя гимназии Олегa Ивановичa, одного из любителей преферанса у доктора Левина.  Степан хорошо учился, собирался стать учителем истории.  Но с какого-то времени иногда по ночам, особенно, в полнолуние, стал спать беспокойно, размахивать руками, бормотать во сне.  Однако  при этом спал крепко, трудно было разбудить его,  а когда утром просыпался,  ничего не помнил. Постепенно эти бормотания становились все более четкими, обретая черты довольно внятной речи на совершенно непонятном языке.  Советовались с Николаем Петровичем и доктором Левиным, но мозг человеческий — самое удивительное, загадочное явление во всей Bселенной — был неподвластен даже им.  Пробовали давать снотворные средства.  После них Степану было плохо, ходил какой-то смурной, подавленный,  сам не свой, как будто его что-то угнетало.  Похоже было на психическое заболевание.

Матушка, тайком от мужа и брата, отвезла его к бабке-знахарке  в деревню.  Как только вошли к ней, Степан схватился за голову,  как если бы она вдруг сильно заболела, просто раскалывалась от боли, а бабка стала креститься и выгонять их из домy: «Уходите скорее,  боюсь я его, у него же руки в крови!»  Степана увели, а матушка осталась, умоляя бабку хотя бы  объяснить, в чем дело, если не может излечить.

— Нонче новые времена, в Бога никто не верует и в дьявола тоже, —  доверительно шептала бабка, пожалев  несчастную мать и поверив, что та никому ни словечка. —  А то раньше как было?   Наш батюшка мог дьявола изгонять.  Не все могли, а он мог!  Меня звал в помощницы, —  добавила она гордо и мечтательно, вспоминая далекие годы. — Дьявол возьмет душу человека в кулак, а батюшка его крестом, крестом, да молитвой,  да силой духа своего —  и побеждал.  А у сына твоего — подселение.

— Как это — подселение?

— Душа чья-то мается, покоя себе не находит.  Злой человек был, вояка, супостат и насильник, много крови пролил, а каяться не хотел.   Его-то душа в твоего сына и вселилась.

— Почему, почему!?  Мой сын и мухи не обидит, всегда добрый был!  Чем он виноват?

— Не знаю, милая, не знаю.  Душа его слабая, незащищенная…  Крecтов не носите, молитвой не охраняетесь… Вот дух супостата и искал такого человека, а тут случайно попался ему твой сын, он и подселился, чтобы через него пакости делать, речи крамольные говорить.  Иди, милая, с Богом, я тебе ничем помочь не могу и денег не возьму.

Матушка боялась рассказать мужу и брату о посещении знахарки, но ситуация становилась все хуже и хуже.  Они начали записывать за ним, пытаясь понять, на каком языке и о чем он говорит.  Постепенно оба доктора разобрались, что Степан говорит на греческом языке, но не современном, а древнегреческом.  И говорит он какие-то бессвязные обрывки фраз, отдельные слова, собранные воедино без всякого смысла.  Степан уже заговаривался и днем.

А времена наступали опасные  —  человека, говорящего на иностранном языке, запросто могли обвинить, что он шпион.  Разве не к особой бдительности призывали нас вожди?  Поэтому о таком несчастьe семьи знали только доктора Левин и Николай Петрович.  От остальных болезнь сына тщательно скрывали.  Они перестали ходить в гости, принимать у себя друзей.

Как-то Степан расшумелся у себя в комнате.  Матушка зашла к нему со стаканом чая в надежде успокоить.  Он ходил по комнате, говорил что-то непонятное, размахивал руками…  Маму он не видел.  Неловким и непреднамеренным движением руки Степан выбил у нее из рук стакан и даже не обратил на мать никакого внимания.  И хоть он сделал это не нарочно, — матушка видела, как он смотрел в ее сторону невидящим взглядом, — это стало последней каплей в чаше ее горя.  Она подумала, что агрессивность «подселенца» все сильнее сказывается в ее милом и добром Степушке.  Матушка слегла с сердечным приступом, и через несколько дней ее не стало.

— Она не захотела бороться, она не хотела больше жить, поэтому болезнь победила,  —  объяснил Николай Петрович.

Но перед смертью она успела рассказать мужу и брату о посещении бабки.  К тяжелому горю добавились еще растерянность и недоумение.  Рушились все привычные устои.  Они всегда гордились своими прогрессивными и современными взглядами, неверием в колдунов, в приметы, в заговоры и прочую ерунду.  Если согласиться с бабкой, получается, что душа какого-то древнегреческого военачальника вселилась в нежную Степочкину душу…  За что?!  Почему так случилось?  Что делать?  Как жить дальше? Что будет со Степаном, когда он останется один?

Дедушка Степана был из купцов.  Сын и дочь не пошли за ним по купеческой части, а стали учителями.  Ну, ладно, пусть так, но внукам он очень хотел передать свое дело.  Сын не женился.  Дочь вышла замуж тоже за учителя, родила только одного сына Степочку.  А дед так мечтал иметь большую, дружную, крепкую купеческую семью!  В конце Первой мировой войны, почуяв, что наступают новые, опасные времена, он продал свое дело и переехал  со всей семьей в город  Н-ск.

Когда отец Степы тоже ушел в мир иной, где молилась за них его любимая и преданная жена, Степан остался на попечении дяди —  Олегa Ивановичa, который катастрофически быстро старел.  Его угнетала болезнь Степана, ответственность за него, отсутствие помощи и вся невеселая жизнь вокруг.  Он попросил Николая Петровича взять Степана в больницу —  все лучше, чем в НКВД.

Вот так оказались в одной палате два cтoль разных человека, пока спокойных, но непредсказуемых и поэтому потенциально опасных для общества.

*****

 Николай Петрович не был богатырского телосложения, а больные попадались разные.  И  не только психи  —  были и  просто буяны, пьяницы, озлобленные.  Справляться с ними помогало Николаю Петровичу некоторое владение гипнозом да дядя Коля — завхоз, дворник, охранник и вообще мастер на все руки.

Ключи от палаты №6  были только у Николая Петровичa  и у дяди Коли. Только дядя Коля имел право заходить в эту палату, медсестрам туда входить не разрешалось.  Он приносил больным еду, убирал, выводил по очереди гулять в больничный сад.

Однажды Федя пришел из школы пораньше.  Сначала помог нянечкам, потом побежал в сад к дяде Коле, который сгребал снежную слякость вперемешку с грязью и последними осенними листьями.  Дядя Коля поднял голову, посмотрел на последнее окно на третьем этаже и засуетился:

— Ох, у меня еще шестая палата не кормлена.

— Дядь Коль, дай ключи, я им обед снесу.

Дядя Коля отдал ему ключи, и Федя побежал кормить шестую палату.  Никифор, как всегда, лежал лицом к стене.  Степан был спокоен,  лежа читал очередную книгу из тех, которые приносил ему Николай Петрович.  Услышав звук ключа, они повернулись к двери — время обеда.

Сначала въехала коляска с тарелками ароматно пахнущего обеда, потом вошел…  не дядя Коля, не Николай Петрович, а, чего они никак не ожидали, маленький мальчик.  Оба сели на кровати и удивленно уставились на него.  Феде стало немного тревожно, он понял, куда попал. Он не за себя испугался.  Он подумал, что, если они сейчас оттолкнут его и убегут, он не сможет их удержать, случится суматоха, какая-то неприятность или беда, и он, Федя, будет во всем виноват, и Николай Петрович рассердится.  Делать нечего, надо выкручиваться.

— Здравствуйте, товарищи выздоравливающие! — громко приветствовал их Федя. — Давайте знакомиться.  Я — Федя, а вы?

— Я — Степа, — удивленно глядя на мальчика, Степан отложил книгу в сторону.

Никифор молчал и не мигая смотрел на Федю.  В его глазах мелькнули проблески каких-то мыслей.  Видимо, в голове его смутно шевельнулось неясное воспоминание о том, что у него, вроде бы, тоже есть сынок, даже, кажется, такого же возраста.

— А он  —  Никифор, — объяснил за него Степан.

— Пожалуйста, садитесь на стулья и кушайте, а я приберу тут и что-нибудь вам расскажу. — Федя поставил перед каждым его тарелку. —  Сегодня очень вкусный обед.

Федя застелил постели, прибрал в тумбочках.  При этом он еще успевал притоптывать, прихлопывать и петь свои любимые частушки.  «Товарищи выздоравливающие»  смотрели на него с удивлением  и восторгом.

— Да  какой же у вас из окна вид красивый! — Федя подошел к окну. —  И больничный сад видать, и Николая Петровича  сад с беседкой, а вон и речку видно…   Прямо, как картина, которые художники рисуют.

— Мы видели в беседке какой-то праздник, там все веселились и песни пели, — вспомнил Степан.

— А-a, это мы тетю Веру женили, то есть замуж выдавали, — сказал Федя, и у него заскребло на душе от этих слов Степана.  Его доброе сердце наполнилось жалостью к людям, сидящим здесь взаперти, как в тюрьме. —  А какую книгу вы читаете? – yвел он  разговор в сторону и прочел название. —  А.П. Чехов «Рассказы».  Это, наверно, вам Николай Петрович дал почитать?

—  Как ты догадался?

Когда Федя начал убирать тарелки, Никифор  поманил его пальцем, чтоб подошел  поближе, и громким шепотом предостерег, показывая на Степана:

— Ты будь с ним поосторожней  –  он убийца!

— Да что вы, голубчик!   Вы просто ошиблись!  Он не убийца, а только похож на него.  Сейчас милиция ищет одного убийцу, у него большая родинка на правой щеке.  Степан, пожалуйста, повернитесь налево, теперь направо.  Видите, никакой родинки нет.  Вы, Никифор,  ошиблись.  А вы, Степан, не обижайтесь на него, хорошо?  Никифор совсем не хотел вас обидеть, он просто  ошибся.

Федя действовал интуитивно, но, как хороший психолог, повторял несколько раз на разные лады, что это ошибка, что Степан не убийца.  Потом он велел им пожать друг другу руки, обняться, велел дружить и помогать друг дружке  во всем.

В это время Николай Петрович встретил во дворе дядю Колю.

— Ты уже накормил шестую палату?

— Федя пошел их кормить, — ответил дядя Коля, и в этот момент до него дошло, что он наделал.  Он твердо помнил, что сестричкам в палату к психам ходить не дозволено, а Феде…  Тут он просто не подумал, какие неожиданности могут произойти.

Николай Петрович испугался и побежал на третий этаж, дядя Коля —  за ним.  В те минуты, пока Николай Петрович, запыхавшись, мчался к палате №6, он еще глубже осознал, как дорог ему этот мальчик.  Он такой маленький, слабый,  а они могут в момент невменяемости ударить его или даже, упаси Боже, убить.  Наконец, они добежали.  Пока Николай Петрович дрожащими руками доставал ключ,  дядя Коля приложил ухо к двери, и она открылась.  Они оба одновременно втиснулись в палату  и увидели изумившую их обоих  картину: Федя сидел между двумя пациентами палаты и  рассказывал им какую-то историю.  Оба хохотали и хлопали Федю по плечам, а он хлопал их по коленям.

Вечером дома Федя обсуждал с Николаeм Петровичeм в подробностях свое пребывание у душевнобольных.

— Я, наверное, стану психиатром.

— Ты же хотел быть хирургом? — улыбнулся Николай Петрович.

— А можно я буду и хирургом, и психиатром?

— Можно, Феденька, можно, тебе, дорогой, все можно.

Написать комментарий