Эзотерический журнал "Мысль"

Наука Философия Эзотерика Искусство

Музыка детства

Автор Анна Немеровская Опубликовано: Август - 9 - 2017

Анна Немеровская

Эту историю я нико6му никогда не рассказывал. Мы с мамой избегали этой темы…
А теперь вот захотелось рассказать. Повидимому, старею…
В начале 1953 года мне исполнилось семь лет. В сентябре прошлого года, в шесть с половиной, меня в школу не приняли, хотя я уже умел читать, писать и считать. В школе сказали, что можно пойти в РОНО (Районный отдел народного образования) и получить разрешение от них, но мама не стала добиваться.
Я был совершенно самостоятельным пацаном – даже сам ходил в музыкальную школу и в библиотеку, которые располагались недалеко от дома. Родители мои были очень музыкальные, образованные, начитанные, интересные люди. Они были актерами городского театра, преданными ему всей душой. Не на главных ролях, но и не в массовке, скажем, в среднем эшелоне.
Жили мы в центре города, в старинном 3-этажном густонаселенном доме. Коммуналка на девять семей на втором этаже, туалет в конце коридора. Нам здесь принадлежали две комнаты. Первая комната казалась небольшой из-за огромного рояля, занимающего полкомнаты. Другую половину комнаты отделял шифоньер, стоящий торцом к стене. В этой второй половине находились стол со стульями, книжный шкаф и родительская кровать. На задней стороне шифоньера кнопками была приколота карта мира, которую я очень любил разглядывать. (Впрочем, кому сейчас интересны эти трогательные для меня мелочи детства?…)
Вторая комнатка была маленькая, метров шесть-семь – это была моя комната. Обе комнаты были очень светлые, огромные окна выходили на главный проспект города.
Самой ценной вещью в доме был рояль. Папа рассказывал, какой этот рояль знаменитый, старинный, таких в мире осталось всего несколько, какие великие музыканты играли на нем, стоит он, наверно, каких-то немыслимых денег… Но я, к сожалению, все эти детали не запомнил и в свое время не записал. Дети устремлены в будущее, и прошлое их не интересует, тем более прошлое какого-то рояля – предмета домашней обстановки.
Жили очень скромно.
Вечером родители уходили на работу в театр, я оставался один. Темноты я не боялся. Темнота была не кромешная – в мое большое окно заглядывали и луна, и уличные фонари. А за стеной были соседи, которые разговаривали, стонали, кряхтели, потом затихали. Ночь приносила с собой тишину. И еще я был не один – со мной был мой игрушечный пёс с традиционным именем Бобик. Дети часто одушевляют свои любимые игрушки, рассказывают им свои секреты, спасаются от детского одиночества. Вот и у меня был придуманный мной «говорящий» песик.
– Ну все, Бобик, пора спать, – говорил я ему и выключал свет.
– А можно я прыгну к тебе на кровать? – говорил я писклявым голосом за него.
– Если у тебя грязные лапы, ты испачкаешь постель, и мама будет недовольна.
– Я помою свои лапки, – обещал Бобик, – а потом залезу к тебе.
Наконец, обняв Бобика-фантома я спокойно засыпал. Не слышал, когда заполночь приходили родители.
Дверь в наши комнаты не запиралась, если кто-то был дома. А на ночь, пока не пришли родители, тем более. Что, если мне захочется в конец коридора? Под кроватью стоял мой горшочек, который папа очень смешно называл «ночная ваза», но я – взрослый парень – им не пользовался.
Вот, вроде, все описал, теперь можно переходить к рассказу.
В этот вечер все было, как обычно. Родители ушли, я дочитал книжку, поговорил с Бобиком, выключил лампу на прикроватной тумбочке. И вдруг я услышал тихие шаги по коридору в нашу сторону. Перед нашей дверью шаги немного помедлили (может, этот кто-то прислушивался?), потом тихонько открылась дверь, и человек вошел в комнату.
“ Может, это мама почему-то вернулась? – подумал я тогда, – Нет, это не мама, она обычно тихо шепчет «Левушка, ты спишь?»
Шаги приближались к роялю. Мне было страшно, но ужас был не таким леденящим, не слишком жутким, не парализующим. Я еще мог размышлять. (Может, меня морально поддерживал Бобик?…) Я думал, если он (почему-то считал, что это мужчина) подойдет ко мне, я смогу ударить его по голове толстой книжкой сказок в твердой обложке, которая лежит у меня на тумбочке, а потом быстро соскочить с кровати и с громким криком выбежать в коридор. А там меня услышат соседи и спасут – так я рассуждал в тот момент. Но человек и не думал заходить ко мне в комнату. Он тихонько открыл крышку рояля и дотронулся до клавиш. Полилась нежная, тихая музыка. Помню, как я, семилетний ребенок, блаженствовал.
О, только музыкой –
Не словами –
Всколыхнулась
Земная твердь.
Звуки поплыли
Над головами,
Вкрадчивые,
Как смерть… (Михаил Анчаров)
Я не знаю, что чувствуют люди в состоянии медитации, поэтому не могу сравнить. Я бы описал это состояние как окутывающая меня божественная нежность.
Он закончил играть, тихо опустил крышку рояля, тихо вышел и осторожно прикрыл за собой дверь. Уходящих шагов не было слышно…
Утром я был тих и печален. Мама даже спросила меня, как я себя чувствую, и потрогала мой лоб.
Вечером, после ухода родителей, я не читал, я ждал ночного гостя. Я боялся и хотел его прихода одновременно. Я хотел слышать его музыку. И Он опять пришел и играл… для меня…
И звуки начали
Души нежить.
И зов любви
Нарастал.
И небыль, нечисть,
Ненависть, нежить
Бежали,
Как от креста. (Михаил Анчаров)
И приходил каждую ночь, кроме тех дней, когда родители были дома.
Маму очень волновало мое задумчивое состояние, и она, конечно, сумела вытянуть из меня, в чем причина.
– Я останусь с тобой на ночь.
– Нет, нет, мамочка, тогда Он не придет. И не сыграет мне. Он же не бандит. Наверное, у него дома нет рояля, ему негде играть, а хочется. Вот Он и приходит поиграть. Тебе же не жалко, пусть играет. Мамочка, пожалуйста, не спугни его…
Так продолжалось недели три. Каждое утро мама спрашивала меня: «Музыкант приходил?»
«Да», — отвечал я радостно.
Папа считал, что это у меня просто буйная фантазия, и я слышу то, что сам сочиняю, и что это с возрастом пройдет. «Вот пойдет в школу, там – новые друзья, новые заботы, новая информация и даже новые фантазии, которые, в свою очередь, сменятся другими». Но мама переживала. Мы стали придумывать разные хитрости. Как-то мама оставила на рояле на салфеточке бокал с водой. Утром мы придирчиво разглядывали уровень воды в бокале. Мама изменений не видела, а мне казалось, что воды стало самую чуточку меньше. Другой раз мы повесили на дверную ручку красную ниточку. Утром ниточка была на полу. Но ведь мама с папой пришли после двенадцати, вот и скинули ниточку.
Мама пошла к соседке.
– Марья Семеновна, Левочка говорит мне, что поздно вечером он слышит очень красивую музыку. А вы слышите?
– Нет, моя милая, я выпиваю снотворное и сразу засыпаю, иногда просыпаюсь к пяти, когда утренние трамваи зазвенят, или в шесть, когда гимн по радио исполняют.
Упоминание о вечно включенном у всех соседей радио немного успокоило маму.
– Наверное, это где-то этажом выше или ниже передают концерт классической музыки. Везде тихо, вот ты и слышишь музыку.
– А почему ее не слышно, если вы с папой дома? И еще, я же слышу шаги.
Ой-ой-ой! Зачем я сказал о шагах! Мама спокойно воспринимала моего одушевленного Бобика, но шагов взрослого ночного музыканта она испугалась.
Мама сказала, что не может играть спектакли – все время думает обо мне. Она взяла меня с собой в театр. Посадили меня в суфлерскую будку к милому старичку Борису Марковичу. Там было довольно просторно, поместилось для меня и старое кресло, в котором я сидел, поджав ноги. Смотреть спектакль с участием родителей было интересно.
– Балабус гешторбн, – вдруг неожиданно в антракте сказал Борис Маркович.
Я ничего не понял.
– А это хорошо или плохо? – на всякий случай спросил я, потому что не хотел признаваться.
– Конечно, – старичок хитро сощурился и было опять не понятно – его «конечно» имеет знак плюс или минус.
– А откуда вы знаете? – опять схитрил я.
– Я… почувствовал.
Дальше уточнять я не стал – во-первых, хотелось спать, а во-вторых, я все время думал о Музыканте. Дверь закрыта на ключ. Он не сможет войти, не сможет играть. Потом Он обидится и больше не придет, не будет играть для меня волшебную, чарующую музыку… Он будет играть где-нибудь в другом месте, не для меня…
Потом несколько дней мама была дома. Потом случилось трагическое событие для всего советского народа – умер Сталин. Все остальные проблемы стали мелкими и незначительными. Музыкант не приходил, может, переживал, а может, был занят, играя в оркестре трагические реквиемы или бурную, тревожную музыку…
И будто древних богов
Ропот,
И будто дальний
Набат,
И будто все
Великаны Европы
Шевельнулись
В своих гробах. (Михаил Анчаров)
Быстро пролетела весна. На лето меня отправили в деревню. Там рояля не было… Когда мама приезжала навестить меня, я спрашивал ее с надеждой, приходил ли Музыкант. Увы…
Потом я пошел в школу. Музыкальную школу я еле-еле дотянул до седьмого класса и бросил. Хотя слушать музыку я любил необычайно, но учиться играть не было желания. Играть лучше Музыканта я все равно не смогу. И вообще я не планировал связывать свое будущее с исполнительством.
Прошло много лет, но те необыкновенные звуки живут в моей памяти до сих пор.
К старости я из атеиста превратился в агностика. И теперь легко фантазирую. Особенно мне нравится развивать сюжет о моем Музыканте.
Это не было сном, я четко слышал все шорохи и звуки в затихающей коммуналке.
Это не был реальный человек, потому что после его ухода я никогда не слышал шагов, он как бы растворялся после того, как осторожно закрывал за собой дверь.
Это, конечно, говорил я себе, было привидение бедного Музыканта, учителя прелестной, но ветреной девушки. Они жили на свете много лет тому назад, а может, и веков. И Он играл ей на этом рояле. Но она посмеялась над ним и исчезла из его жизни навсегда. Душа его находила покой только в музыке. Вот Он и приходил ко мне играть на своем любимом старом рояле.

Мне нравится такое объяснение.

Написать комментарий